Г.И. Шмаль. Будущее – за нефтегазохимией!

Гость редакции / РЭЭ №4, 2017

Будущее – за нефтегазохимией!

Екатерина Сергеева

20 августа Президент Союза нефтегазопромышленников России Генадий Иосифович Шмаль отметил 80-летний юбилей. Редакция журнала «Региональная энергетика и энергосбережение» присоединяется к поздравлениям. Предлагаем вашему вниманию интервью с юбиляром.

Президент Союза нефтегазопромышленников России (СНП)

Генадий Иосифович Шмаль

– Генадий Иосифович, разрешите поздравить Вас с юбилеем, пожелать Вам здоровья, успехов в работе. Вы прошли долгий и непростой путь в нефтегазовой отрасли. Что сейчас, вспоминая свою разностороннюю и плодотворную деятельность, Вы отметили бы как самое важное, самое весомое?

– Я думаю, что самое главное – это создание Западно-Сибирского нефтегазового комплекса. Благодаря этому комплексу у нас совершенно поменялась структура топливного баланса страны – увеличилась доля нефти и газа. Я считаю, что в истории ХХ века не было программы более интересной, более сложной и более эффективной, чем эта и думаю, что уже и не будет, ввиду целого ряда причин. За счет того, что мы резко наращивали объемы добычи в среднем каждый год, начиная с 1966 года, каждый год прирост был по 25–30 миллионов тонн нефти. По газу немного позже начали, но где-то с 1975 года тоже начался существенный прирост – по 35, а иногда и 40, млрд кубов газа.

Чиновники по завершении прошлого года говорили о достижении высоких результатов, а на самом деле мы еще ни по нефти, ни по газу не подошли к тем объемам, которые были, скажем, в 80-х годах прошлого века. Тогда добыча нефти была примерно 573 млн т, а в прошлом году – 547 млн т, поэтому еще достаточно далеко до рекордов. То же самое и по газу. Мы в последнее время топчемся вокруг добычи газа 640 млрд кубов, хотя возможности наши совершенно иные, и, конечно, мы могли бы добывать совершенно другие объемы, благодаря тому, что у нас есть Западная Сибирь.

Поэтому, я считаю, что это, наверное, наиболее значимо не только для меня, но и для страны, и для людей, которые там работали. Главную определяющую роль в создании Западно-Сибирского нефтегазового комплекса сыграла молодежь. Это не потому, что я был первым секретарем Обкома комсомола, хотя это тоже кое-что значит. Что такое была Тюмень в 60-е годы? На территории полтора миллиона квадратных километров был 1 млн жителей и не было никаких строительных баз, инфраструктуры, ничего не было. В феврале 1965 года Центральный комитет Комсомола объявил освоение нефтяных и газовых месторождений Тюменской области всесоюзной комсомольской стройкой. Конкурс, чтобы поехать в Западную Сибирь на работу, был больше, чем при поступлении в МГУ (смеется). Ну, во-первых, все же интерес был – романтика! А во-вторых, это были и очень неплохие заработки для ребят. И, самое главное, – там не было равнодушных людей!

– Как Вы считаете, в нынешней ситуации нефть и газ могут быть драйвером роста нашей экономики?

– Экономика России еще долгие годы, по меньшей мере, лет двадцать будет опираться на нефть и газ, при этом все досужие рассуждения про нефтяное или ресурсное проклятие – это вообще глупость несусветная, об этом говорят люди, которые ничего не понимают в экономике. Такие разговоры нигде не ведутся ни в Норвегии, ни в Арабских эмиратах.

А вот драйвером роста экономики нефть и газ быть уже не могут. Почему? Ну, во-первых, потому что резко увеличить добычу топлива мы не можем, топчемся на одном месте примерно последние несколько лет. А, во-вторых, потому что дефицита нефти на рынке нет. Драйвером роста может быть только нефтегазохимия. Почему я говорю об этом? У нас есть колоссальная сырьевая база, есть научно-производственная база, уже определенный задел.

Я всегда привожу в этом плане пример Китая. Китайцы за последние 20–25 лет так развили свою химическую промышленность, что сегодня продукция химического сектора в Китае составляет 20% ВВП – 1,4 трлн. долларов. Это 30% их промышленного производства. А у нас продукция химического сектора – примерно 75 млрд долларов, и в нашем ВВП это меньше 2%. Мы занимаем 1–2-е место по добыче нефти, а нефтегазохимии у нас нет. Одна компания BASF в прошлом году произвела химической продукции больше, чем все химики России. Одна компания! У которой нет ни своей нефти, ни газа.

Поэтому развитие химии и нефтехимии – это магистральный путь решения многих вопросов и развития нашей экономики. У нас есть отдельные примеры, в Башкирии очень хорошо развивается отрасль нефтехимии, но, на мой взгляд, этого недостаточно. К сожалению, у многих наших руководителей нет должного понимания проблемы. И вообще одна из главных проблем у нас в стране – это очень низкий уровень управления экономикой в целом и отдельными направлениями, у нас нет людей, которые бы могли и хотели мыслить масштабно. Приведу пример несогласованности работы нефтехимиков и машиностроителей. Вложили немалые деньги в реконструкцию нефтеперерабатывающих заводов, большинство из них стало выпускать топливо класса 5. Но 80% наших автомобилей просто не могут ездить на таком топливе, им нужен 1–2-й класс.

Вот поэтому если говорить о роли нефти и газа, то я убежден, что до конца нынешнего века нефть и газ будут главными источниками энергии, хотя, возможно, появятся и другие конкуренты – водород, или еще что-нибудь новое. Но сегодня все эти экзотические виды энергии – солнце, ветер, приливные, отливные и так далее, во-первых, очень дорогие, а, во-вторых, их очень мало. Я читал, что в 2014 году Германия только на дотацию вот этих экзотических видов энергии затратила 25 млрд евро, это больше, чем мы в том же году вложили во всю нашу нефтяную промышленность. Вспоминаю при этом слова одного нашего министра энергетики: кто считает, что с помощью ветра можно решить все проблемы энергетики, у того ветер в голове (смеется).

– Каковы, на Ваш взгляд, сегодня основные проблемы в энергетике?

– Проблем много, но самые актуальные сегодня – это вопросы, связанные с технологиями. Мы вкладываем в их развитие всего 1% от нашего ВВП. Если мы не будем вкладывать серьезные деньги в развитие новых технологий, мы их попросту не получим и будем смотреть как это делают те же американцы. Много говорим о сланцевой нефти, сланцевом газе и СМИ пишут об этом. Да, их нужно добывать, но те же американцы занимались технологиями добычи сланцевой нефти и сланцевого газа 30 лет, вложили 30 миллиардов долларов и получили технологии. Но нельзя их слепо копировать, они нам не подходят, у нас другие условия залегания пластов, поэтому нам надо думать о разработке своих собственных технологий. Есть так называемая баженовская свита – это отложение, которое имеет достаточно большое количество запасов, но чтобы эти ресурсы извлечь, нужно найти технологию разработки. Вот это первый вопрос.
Второй вопрос – это реальная оценка уже непосредственно своих запасов. Дело в том, что в советское время вопросы геологии были на самом приоритетном месте. То есть мощь Государства Российского во многом определялась именно полезными ископаемыми, которыми занимались геологи. Что касается наших нефтяных дел, могу сказать, что в 70–80-е годы объем разведочного бурения на нефть и газ был примерно 7–7,5 млн метров, а все последние годы мы ни разу не бурили больше 1 млн. И когда Министр природных ресурсов докладывает Президенту о том, что запасов где-то 640 млн, это все от лукавого, нет таких запасов. Надо говорить людям правду. Есть оценки официальные, а есть – профессиональные, если по официальным оценкам 625 млн, то профессионал говорит: 300 млн из них нерентабельные, 150 – малорентабельные и что остается?

Третий, не менее важный, вопрос – это доступ к финансам. Раньше мы могли взять кредит в любом европейском или американском банке на 8–10–20 лет по нормальной ставке 5–6%. У нас в стране не сумели за эти годы создать нормальную банковскую систему, хотя для этого были все возможности. Поэтому сегодня все наши проекты, во-первых, очень капиталоемкие, во-вторых, имеют очень большой срок окупаемости. Трубопроводные проекты, например, окупаются только за 15–20 лет. На кредиты, которые предоставляют наши банки на 2–3 года, построить что-то невозможно. Банковская система оказалась не готова к такому развитию событий, это очень плохо. Форд еще в начале прошлого века сказал, что если банкиры устанавливают процентную ставку 6%, их надо расстреливать. И все это в конечном итоге снова упирается в управление экономикой и всем народным хозяйством.

– Несколько лет назад Вы говорили, что к 2030 году цена на нефть может подойти к 90–100 долларам за баррель. Сейчас нефть стоит примерно 50 долларов. Каков теперь Ваш долгосрочный и краткосрочный прогноз?

– Я помню еще те времена, когда нефть стоила 8–9 долларов. Потом, конечно, были тучные годы, но мы не смогли этим правильно воспользоваться.

Думаю, что цены должны немного вырасти. Сегодня ведь не работает классическая формула, что спрос определяет предложение и цены. Сегодня все определяют финансовые спекулянты. Когда было много денег, тогда и цены на нефть выросли. Деньги ушли с нефтяного рынка и цены упали естественно. Поэтому очень сложно сейчас анализировать. Но, я считаю, что все равно цена вырастет к концу этого года до $53–55, а может быть и до $60.

– Этот год объявлен у нас годом экологии. Как в нефтегазовой отрасли решаются экологические проблемы?

– Первоочередная проблема у нас – сжигание попутного нефтяного газа. Было принято решение Правительства о его полезном 95%-м использовании. Некоторые компании уже достигли и 98%, но в целом по стране – 87,2%.

Чтобы максимально использовать попутный нефтяной газ, нужны специальные нефтеперерабатывающие заводы, строительство их дорогое. Но, по расчетам наших специалистов, если на месторождении добывается меньше 100 млн кубометров попутного нефтяного газа, то строительство завода по его переработке неэффективно, он не окупится.

Еще один важный момент. Есть такие месторождения, где в попутном нефтяном газе содержится 10–20% других примесей, соответственно, 95% его использовать невозможно. Не на всех предприятиях есть соответствующее оборудование, поэтому пока говорить о реализации задачи полезного 95% использовании рано.

– Насколько сильно нефтегазовая отрасль зависит от импорта? Готова ли она полностью к импортозамещению?

– В целом в нашем нефтегазовом секторе зависимость от импорта примерно 56%. Поэтому задача сделать так, чтобы к 2020 году это было не 56, а хотя бы 40%. Мы никогда не ставили задачу полностью выйти в ноль. Если тебе нужен один насос, ради этого не будешь строить завод, легче купить его там, где он делается. Но, тем не менее, по основным направлениям со временем мы вполне можем добиться показателей 20%, тут не может быть никаких проблем.

Есть, конечно, отдельные сферы деятельности, это, главным образом, программное обеспечение, автоматизация, телемеханика – там мы пока очень серьезно зависим от импорта. Поэтому предстоит серьезная работа в этих сферах.

– Какова Ваша точка зрения, что должно быть стержнем развития арктических регионов?

– Мы уже говорили про год экологии, про попутный нефтяной газ. Есть еще одна тема – это самые разные отходы – нефтяные шламы и так далее, этим тоже надо заниматься, потому что там, где есть нефтеперерабатывающие заводы, хранилища насчитывают многие тысячи и десятки тысяч тонн этих отходов, с которыми надо, конечно, что-то делать. Надо перерабатывать их, использовать в дело. Но нужно учитывать, что северная природа – очень ранимая.

Раньше на это особого внимания не обращали, но сейчас все нефтяные компании имеют экологические программы, на это выделяются большие деньги. Например, принцип нулевого сброса, когда ни одного грамма вредных веществ не сбрасывается в море, а утилизируется. Это становится сегодня правилом для всех компаний, которые работают в подобных условиях. Поэтому прежде чем выдавать лицензию на поиск и разведку или уже на добычу, наши соответствующие государственные органы должны очень внимательно смотреть на то, каков проект разработки этого месторождения, чтобы он соответствовал уровню, который обеспечивает и нормальную эксплуатацию, и промышленную и экологическую безопасность.

Сегодня, мы, к сожалению, не можем гарантировать, что не будет аварий или разливов. Авария в мексиканском заливе до сих пор у всех на устах, ВР уже вбухала в это дело более 50 млрд долларов и это еще не конец. Норвежская компания Det Norske Veritas (DNV) провела детальный анализ этого происшествия и выпустила очень хороший доклад, где целый ряд рекомендаций, как не допустить такого в дальнейшем.

Но это Мексиканский залив, где средняя температура достигает плюс 30. А если это случится в условиях нашего арктического севера? Все живое погибнет. Нефть уйдет под лед, а у нас сегодня нет вообще никаких способов ликвидировать разлив, который уходит под лед. Чтобы этого не допустить, надо иметь очень надежное оборудование, специальные системы оповещения и системы ликвидации подобных разливов. Это очень серьезная тема.

Я считаю, что нам, сломя голову, лезть в добычу на арктическом шельфе не следует. Да, надо изучать, внимательно смотреть, заниматься поиском, даже разведкой. Но! Экология – это одна сторона, а вторая – экономика, при нынешних ценах на нефть, я убежден, что ни один арктический проект не будет рентабельным. Обратите внимание, я имею в виду только шельф, потому что по другим направлениям мы в Арктике работаем давно и успешно, добываем газ, по сути, весь газ у нас добывается в Арктике.

– Генадий Иосифович, у Вас очень напряженный график, при этом Вы находитесь в прекрасной форме, полны новых идей и планов, расскажите, где Вы черпаете силы и энергию?

– Я думаю, что это заложено системой воспитания, которая была у моего поколения. Это активная жизненная позиция, нам до всего есть дело, мы должны постоянно быть в движении. Нас с детства приучали трудиться, я вырос в деревне, с раннего детства собирали колоски, участвовали в сенокосе, уборке хлебов. Родители много работали, поэтому дети всегда помогали по хозяйству – корову напоить, воды из колодца натаскать. Это дало очень хорошую закалку. Сейчас уже, конечно, активно спортом не занимаюсь, но каждый день не меньше часа занимаюсь зарядкой, обязательно раз в неделю хожу в баню. Это дает заряд бодрости и здоровья, чего и вашим читателям желаю.

Хотите читать больше подобных новостей?

Подпишитесь на электронную рассылку!

Свежий выпуск РЭЭ с доставкой прямо в почтовый ящик